Как в Румынии времён Чаушеску?

В дискуссиях о потенциальном запрете абортов в России периодически возникают спекулятивные сравнения современных российских инициатив с жесткими мерами, принимавшимися в Румынии во второй половине XX века[1]. Сторонники легальных абортов мрачно вангуют, что любые ограничения приведут к переполненным детским домам и инфантициду. Насколько эти сравнения оправданы, и какой период российской истории действительно подходит для сравнения с Румынией времён социалистической диктатуры?

Демографическая политика социалистической Румынии в период правления Николае Чаушеску (1965–1989 годы)

Её основой стал не только печально знаменитый Декрет 770, подписанный в 1966 году, который практически полностью запретил аборты, но и изъятие из открытой продажи контрацептивов и повышение их стоимости, а так же предельное ужесточение процедуры развода (что в конечном итоге сыграло против рождаемости: выросло количество супружеского насилия и снизилось количество повторных браков, которые обычно приводили к рождению совместного ребёнка).

Казалось бы, на этом пункте можно было бы остановиться, потому что разница между ограничением абортов по желанию и перечисленным комплексом мер очевидна.

Катастрофические последствия реформы Чаушеску (в первую очередь — лавинообразный рост социального сиротства) были вызваны не только запретом прерывания беременности, но целым комплексом причин и условий, о которых сторонники поверхностных сравнений либо умалчивают, либо ставят в один ряд с запретом абортов как нечто само собой из данного запрета вытекающее.

Ещё одним фактором распространения социального сиротства являлись тяжелейшие материальные условия. Румыния переживала глубокий экономический упадок: жесткая нехватка электроэнергии (свет в домах давали на несколько часов в сутки), дефицит базовых продуктов питания, товары по карточкам и даже отсутствие отопления зимой.

В результате резкого всплеска рождаемости на фоне запрета абортов и искусственного дефицита контрацепции многие семьи физически не могли прокормить детей, находясь в состоянии непреодолимой нищеты. Это и привело к массовому характеру социального сиротства, жертвами которого стали даже желанные и запланированные дети. За весь период действия декрета через государственные приюты прошли около 500 тысяч детей, около 8% новорожденных поступало в дома малютки сразу же. Часть детей изымалась органами опеки из-за неподходящих условий воспитания. Обращения родителей к властями за детскими пособиями не приносили никакого успеха. Усыновление румынских детей в более благополучные страны стало возможно только после падения режима диктатора.

В этом контексте тотального отсутствия поддержки и заботы о детях и семьях со стороны государства, медицинская система демонстрировала не менее удручающую картину. Она не только не развивала технологии и условия помощи беременным женщинам, роженицам и детям — она даже не справлялась с обеспечением базовых медицинских потребностей материнства и детства. Например, в детских учреждениях происходили вспышки опасных инфекций, включая ВИЧ из-за банального дефицита одноразовых шприцев и нехватки медикаментов.

Много ли общего у современной России с социалистической Румынией?

Социально-экономические условия. В России отсутствуют дефицит товаров первой необходимости, продуктовые карточки или веерные отключения тепла и электричества. 20% семей получают единое пособие на 30% детей и подростков. Есть государственные и благотворительные кризисные центры для матерей — встать на ноги, не сдавая ребенка в приют навсегда, значительно проще.
Состояние медицины. Можно долго и аргументированно ругать государственную медицину, но детская и материнская смертность в РФ находятся на историческом минимуме.
Свободный доступ к контрацепции. Уровень распространенности медицинских средств контрацепции в России превышает 85%. Никаких ограничений на продажу или использование средств предохранения нет и не планируется.
Свобода выбора. В современной России полностью исключены любые формы принудительного медицинского контроля, такие как обязательные «профилактические» осмотры женщин на предприятиях с целью выявления беременности («менструальная полиция» в Румынии). Права граждан на личную жизнь и врачебную тайну строго защищены законом.
Нет ограничений для развода по желанию супругов, в случае конфликтного развода по причине насилия со стороны мужчины женщинам с детьми может быть предоставлено временное кризисное жильё.
Случаев отказа от новорожденных детей — порядка 1 тысячи в год, и это количество постоянно снижается. Очередь на усыновление — по разным данным от 14 000 до 40 000 претендентов, и это количество по данным экспертов растёт, особенно в связи с падением рождаемости и ростом бесплодия.]

Совпадений в условиях реализации запрета абортов — 0.

Однако, подходящий сравнительный контекст всё же имеется, но он оказывается совсем не пользу легальных абортов.

Российский кризис 1990-х: расцвет социального сиротства при самой либеральной репродуктивной политике

Социалистическая Румыния часто приводится как собирательный образа запретительных мер, которые привели к росту инфантицида и социального сиротства. При этом современная история России имеет свой собственный трагический для детского благополучия период — 1990-е годы. Это время распада СССР стало эпохой беспрецедентного роста беспризорности (выше, чем в послевоенные годы) и переполненных детских домов и интернатов.

Однако, в отличие от режима Чаушеску, этот кризис разворачивался на фоне максимально либерального законодательства в сфере деторождения.

Репродуктивная свобода и «планирование семьи»

В 1990-е годы в России под эгидой Российской ассоциации «Планирование семьи» (РАПС) велась достаточно агрессивная кампания[2] по контролю рождаемости. Использование контрацепции всячески поощрялось, а законодательство об абортах было одним из самых либеральных в мире. И несмотря на формальное снижение количества абортов, количество отказников…росло!

В начале 1980-х годов предельно допустимый срок для аборта был увеличен с 12 до 24 недель, а в 1987 году разрешили[3] прерывание беременности по социальным показаниям на сроках до 28 недель. В 1996 году в Приказ были внесены изменения в связи с изменением критериев живорождения ВОЗ, и допустимый срок аборта сократился до 22 акушерских недель.

К социальным показаниям, трактуемым чрезвычайно широко, относились:
— отсутствие жилья или проживание в общежитии/на арендованной площади;
— статус беженца или вынужденного мигранта;
— отсутствие регистрации брака;
— безработица одного или обоих супругов;
— среднедушевой доход ниже прожиточного минимума;
— наличие 5 и более детей.
— смерть мужа во время беременности или нахождение его в местах лишения свободы.

Таким образом, прервать беременность на позднем сроке можно было практически по любой причине, связанной с материальным неблагополучием.

Несмотря на полную легальность абортов и активную пропаганду контрацепции, детские дома в этот период наполнялись с пугающей скоростью.

Систематический учет отказов от новорожденных в масштабах всей страны начал фиксироваться только с 2012 года, однако сохранившиеся данные по Москве и фрагментарные отчеты позволяют восстановить[4] картину катастрофы:

Москва. В период с 1988 по 1994 год число детей, сданных в детские дома по причине родительского отказа, выросло в 2,1 раза. При этом общая рождаемость в столице за те же годы сократилась в 1,5 раза (было 2 395,786, стало 1 420,437).

Ежедневный отказ: В 1991 году только в московских роддомах фиксировалось от 1 до 3 случаев отказа от ребенка ежедневно. В печально известном родильном доме при больнице №2 на Соколиной Горе число официальных отказов росло по экспоненте:
  •  1992 год — 113 младенцев;
  •  1994 год — 156 младенцев;
  •  1995 год — 214 младенцев.

В целом по данным на 1998 год, ежегодный прирост числа детей, оставшихся без попечения родителей в России, составлял около 105 000 человек. Около 20 000 из них — это новорожденные «отказники». Возрастная структура домов ребенка к концу 90-ых годов изменилась: доля детей первых месяцев жизни в них выросла до 32%.

Рост числа отказов был вызван не «недостатком планирования семьи», а системным крахом государственности и экономики. На первый план вышли шоковая гиперинфляция, стремительная алкоголизация и маргинализация части населения, неуверенность в завтрашнем дне. В завтрашнем — в прямом смысле этого слова. Фактически полное отсутствие поддержки семей, при этом предлагаемые меры прямого финансирования родителей подвергались критике, в том числе со стороны[5] генерального директора РАПС.

Совсем иную картину демонстрирует опыт стран, где законодательные ограничения принимались в условиях относительной социальной стабильности. В то же само время запрет абортов (1993 г.) в Польше не приводит вообще ни к каким катаклизмам: продолжает снижаться материнская[6] смертность, продолжает снижаться младенческая[7] смертность, продолжает снижаться количество детей в бэйби-боксах и детских домах.

Этот контраст наглядно подтверждает: в нормальных условиях общество адаптируется к законодательным ограничениям без гуманитарных последствий. Если же страна катится в системный кризис, то именно нищета и безнадежность провоцируют детскую смертность и обрекают детей на детские дома вне зависимости от того, разрешены аборты или запрещены.