Работа с переводом и редактура: Елизавета Бо
Представляем вашему вниманию перевод работы Гросс Соломон Сьюзан «Демографический аргумент в советских дебатах о легализации аборта в 1920-х годах, опубликованной в Тетрадях Русского мира (Cahiers du monde russe et soviétique, т. 33, №1, Январь-Март 1992. с. 59-81; https://doi.org/10.3406/cmr.1992.2306)). Cahiers du monde russe et soviétique, Тетради Русского мира — трехъязычный журнал (французский, русский и английский), посвященный истории Русского мира. В издании освещалась политическая , социальная, экономическая и культурная история Российской империи от ее зарождения до 1917 года и далее. Источник: https://www.persee.fr/doc/cmr_0008-0160_1992_num_33_1_2306
В ноябре 1920 года РСФСР совершила революционный шаг в социальной политике: народные комиссары юстиции — Д.И. Курский и здравоохранения — Н.А. Семашко подписали указ, легализующий аборты[1]. Этот документ, содержание которого активно обсуждалось в медицинском сообществе более года[2] , впервые в западном мире разрешал прерывание беременности не только по медицинским, но и по социально-экономическим показаниям. Таким образом, Советская Россия, а впоследствии с 1922 года и СССР, стала первым государством, декриминализировавшим аборты по социальным причинам.
Тема легализации абортов в Российской империи обсуждалась и 10 годами ранее, но тогда это вызвало ожесточённое сопротивление в медицинских кругах.[3] Согласно официальной советской версии событий, указ 1920 года положил конец этой полемике: хотя многие советские врачи поначалу встретили новый указ враждебно, к середине 1926-х годов «невозможно было найти противника указа о легализации».[4] Однако, письменные свидетельства говорят об обратном. Принятие указа 1920 года не столько положило конец сопротивлению легализации абортов, сколько перевела критику легализации на новый уровень.
Особый интерес представляет критика со стороны двух групп советских врачей, чья повседневная практика была непосредственно затронута указом 1920 года: специалистами по акушерству и гинекологии и специалистами по охране здоровья матери и ребёнка.
Анализ этого обширного потока критики показывает, что на протяжении большей части 1920-х годов страх сокращения населения не играл значительной роли в аргументации против легализации абортов. Внимание врачей, выступавших против нового указа, сосредоточено было в основном на медицинских последствиях декриминализации абортов. Демографические, как и этические, последствия легализации абортов оставались второстепенной темой до начала 1930-х годов.
Для исследователя, занимающегося сравнительным анализом, поразительно это отсутствие внимания советских врачей 1920-х гг к влиянию легализации абортов на численность населения. В послевоенное десятилетие многие страны Европы, особенно Франция и Германия, были охвачены «страхом депопуляции».[5] В Германии, где горячо обсуждалось предложение о декриминализации абортов, вопрос влияние легализации на рождаемость было ключевым в медицинских дискуссиях.[6]
Конечно, демографическая ситуация в России 1920-х годов принципиально отличалась от таковой в Германии или Франции. Россия традиционно сохраняла высокие показатели рождаемости. [7] Несмотря на демографический кризис, вызванный войной, восстановление населения происходило сравнительно быстро. Возвращение уровня рождаемости к довоенным значениям произошло уже к концу 1922 года, что может быть причиной отсутствия демографического аргумента в медицинских дебатах об абортах того периода
Однако важно отметить, что в первое послевоенное десятилетие страх перед сокращением населения был ключевым аргументом в дискуссиях о контрацепции со стороных тех же самых советских врачей, которые участвовали в обсуждениях абортов. Загадка лишь в том, почему демографический аргумент в медицинском дискурсе о рождаемости возникал избирательно.
Парадокс проявляется ещё отчётливее при сопоставлении советской медицинской полемики об абортах с демографическими исследованиями того времени — как отечественными работами 1920-х годов, так и оценками иностранных экспертов о последствиях легализации для роста населения.
Декрет 1920 года: аборт как медицинская процедура
С отменой уголовной ответственности за искусственное прерывание беременности право решать этот вопрос перешло из рук судей в руки врачей. Однако сам факт вовлечение врачей в проведение абортов не проясняет условий, в которых это происходило. Остаются открытыми важные вопросы: каковы были границы полномочий, предоставленных государством врачам в отношении абортов? Какие претензии к этим полномочиям предъявляли сами российские медики? Были ли врачи готовы выносить те социальные оценки, которых требовал новый указ, или же они предпочитали ограничиваться сугубо медицинскими аспектами аборта?
Для верного понимания условий медикализации абортов в Советском Союзе необходимо развеять три распространённых мифа. Прежде всего, каким радикальным ни казался бы нам указ 1920 года, он был далёк от безоговорочного одобрения абортов.[8] Текст документа начинался с утверждения, что аборт — это зло, к которому женщины вынуждены прибегать из-за экономических условий, не позволяющих им заботиться о детях. Нужда была столь острой, что правовые запреты оказались неэффективными в предотвращении подпольных абортов, ставивших под угрозу здоровье, а иногда и жизнь женщин. Согласно этой логике, единственным способом уберечь женщин от вреда стала легализация абортов при условии, что операция будет проводиться квалифицированным врачом с соблюдением санитарно-гигиенических норм.
Более того, указ 1920 года не отражал отказ государства от политики пронатализма.[9] Действительно, Женское отделение партии не видело противоречий между поддержкой указа об абортах 1920 года и агитацией за сохранение беременности.[10] В условиях послереволюционной разрухи выбор просматривался между легализованными, т.е. безопасными, абртами и абортами подпольными, а не между абортами и высокой рождаемостью. Ожидалось, что с улучшением экономической ситации в стране потребность в прерывании беременности отпадёт сама собой. Указом 1920 года врачи, в частности, акушеры-гинекологи и специалисты по охране материнства и детства, становились гарантами безопасного проведения абортов. Помимо собственно проведения операции врачи также участвовали в администрировании системы. Комиссариат здравоохранения и его Отдел охраны материнства и младенчества обеспечивал контроль за соблюдением закона[11], а практикующие врачи отвечали за функционирование этой системы. В течение 1920-х годов управление системой абортов становилось всё более сложным. В ответ на поток женщин, желающих сделать бесплатный аборт, в январе 1924 года был составлен список приоритетов для доступа к бесплатным абортам, а в ноябре того же года были созданы региональные комиссии по абортам для выдачи разрешений.[12] Практикующие врачи предоставляли комиссиям медицинское заключиение о сроках беременности, состоянии здоровья пациентки и проч. [13] Комиссии по абортам- в просторечии «Тройки» — состояли из акушера-гинеколога, специалиста по охране здоровья матери и ребенка и представительницы Женского отделения Коммунистической партии.[14] Будучи членами «Тройки», врачи также оценивали социальные обстоятельства в заявке на бесплатные абортыОднако полномочия врача были ограничены существующими нормативными актами. [15] Таким образом социальная оценка последствий аборта со стороны врача, участника «Тройки, касалась отдельного случая конкретной пациентки, а не социальных последствий для общества в целом.
Аборт в поле медицинского дискурса
Наиболее остро последствия легализации абортав ощутили на себе акушеры-гинекологи. Ни профессионально, ни психологически они не были готовы к той роли социальных экспертов, которую на них возлагал новый закон. Ещё до его принятия большинство опрошенных специалистов этой области выступали против легализации[16] , а некоторые ведущие врачи и вовсе оказались застигнуты врасплох публикацией документа в ноябре 1920 года[17].
Указ появился в переломный момент — когда акушерство и гинекология едва начали оправляться после семи лет кризиса (1914–1921), в течение которых медицинские ресурсы и исследовательский интерес были почти целиком поглощены военной медициной. [18] К началу 1920-х в профессиональной среде утвердилось понимание, что эпоха «маточной гинекологии» ушла в прошлое, и пациентка должна рассматриваться как целостный организм. [19] Однако единства в вопросе о методах не было: специальность раскололась на приверженцев биологического подхода, рассматривающего организм как единое целое[20] , и немногочисленными сторонников социального направления в гинекологии, развивавшегося в те же годы в Германии Максом Хиршем.[21]
Специальность по охране материнства и младенчества также оказалась на стыке социальных и биологических наук. Её социальная направленность происходила из интереса к воспитанию, усыновлению, детской безнадзорности. Однако врачи этой области[22] настаивали, что уход за детьми — прежде всего медицинская проблема. [23] Это отразилось в исследовательской программе в областе охраны материнства и детства[24] и в двух ведущих журналах , «Журнала по изучению раннего детского возраста» и «Охраны материнства и младенчества», где клиническим вопросам отводилось основное пространство, а социальным — лишь небольшие разделы.[25]
Как же эти две группы врачей отреагировали на предписание указа 1920 года? Данная статья утверждает, что указ медикализировал не только практику абортов, но и сам язык их обсуждения. До конца 1920-х годов противники легализации критиковали её в основном с точки зрения вреда для здоровья женщин; лишь позднее в их аргументации появился демографический аргумент. Были ли эти рамки дискуссии навязаны врачам? Скорее, они сами их приняли и даже приветствовали. Критикуя легализацию абортов, врачи открыто говорили о противоречии между требованиями медицины и общественной жизни, возникшем после указа 1920г. [26]. Но впоследствие врачи, критикующшие новую политику разрешили это противоречие тем, что перестали спорить о политике и обществе, а сосредоточились только на медицинских вопросах — а именно на том, вредно ли это для здоровья женщины.
Наука и общественная жизнь
Нежелание врачей 1920-х годов брать на себя роль судей в вопросах влияния абортов на рождаемость или мораль хорошо заметна в протоколах их собраний. После указа 1920 года иногда вспыхивали дискуссии в дореволюционном, морализаторском ключе. Например, на заседании Московского общества акушеров и гинекологов в 1922 году был заслушан доклад об ответственности врача по отношению к нерожденному ребенку — ранний пример прав плода.[27] Но далее участие врачей в процедуре аборта в соответствие с новым законом ограничило критику прерывания беременности почти исключительно аргументами о медицинских последствиях процедуры.
Сначала, в 1922–1924 годах, это были либо отчёты об отдельных случаях осложнений [28], либо общие рассуждения о вреде новой политики для здоровья женщин.[29] Но вскоре врачи начали проводить статистические исследования медицинских последствий аборта. В июне 1924 года на VI заседании Всесоюзного Общества Акушеров и Гинекологов доктор М. Карлин из Государственного клинического акушерско-гинекологического института в Ленинграде представил отчет о исследовании 1362 женщин, проведенном в течение первых шести месяцев 1923 года.[30]
Карлин утверждал, что аборт, сделанный врачом, безопаснее для здоровья женщины. Однако его же данные показывали противоречивую картину: осложнения после абортов встречались значительно чаще, чем после родов. Более того, его исследование намекало на другую проблему: у женщин, делавших только аборты (и не рожавших), среднее число зачатий (1.87) было ниже, чем у тех, кто только рожал (2.12 зачатия). Это означало, что аборты могли снижать последующую способность к зачатию. Это наблюдение было особенно тревожным на фоне статистики: количество искусственно прерванных беременностей почти втрое превышало количество рождений: соотношение 2.91 : 1[31]
Эти данные о различии фертильности в сравниваемых группах женщин явно обозначали проблему депопуляции. Однако важно то, что Карлин рассматривал снижение фертильности как личную проблему каждой отдельной женщины, а не как угрозу для общества в целом.
Доктор Бубличенко, курировавший исследование Карлина, сделал более резкий вывод о том, что искусственный аборт является социальным злом «не только в смысле снижения рождаемости, но и в смысле вреда женщинам». [32] Справедливости ради, в какой-то момент Карлин действительно упомянул социальный вопрос. Изучая статистику родов в своей выборке, он обнаружил, что из 44% женщин, которые никогда не делали аборт, 52% родили только 1 ребёнка, 23 родили 2х детей, а 25 % имели 2 и более детей. На основании этих данных Карлин заключил, несколько преждевременно, что система Zweikindersystem (одна семья – 2 ребёнка) фактически не была популярна среди ленинградских женщин.
Разумеется, статистические выкладки как Карлина, так и Бубличенко были методологически уязвимы. Однако для нашего анализа конкретные цифры имеют второстепенное значение. Гораздо важнее то, как эти данные были использованы в полемике. Сама по себе статистика стала здесь мощным риторическим инструментом — подобно тому, как это происходило в немецких дебатах об абортах того же времени. [33]
Это заседание 1924 года, на котором лишь вскользь упомянули о демографических последствиях легализации абортов, стало исключением в череде публичных обсуждений этой темы с 1921 по 1925 год . Так, обзор деятельности Общества Акушерства и Гинекологии Московского университета за 1925 год показывает: из 66 докладов, представленных на 22 заседаниях, лишь один, и тот косвенно, затрагивал тему. Это был отчет о колебаниях рождаемости и причинах этого. [34]
В 1926 году н а VII Всесоюзном съезде акушеров и гинекологов, проведенном в Ленинграде , не было ни одного отчета, который касался бы аборта.[35] В период 1925-1927 годов советские врачи начали обсуждать тему аборт с возрастающей частотой. Как в публичных выступлениях, так и в печати их обсуждения этой темы обычно сосредотачивались на медицинских последствиях аборта.[36] Даже когда они связывали аборты с последующими проблемами фертильности, большинство врачей писали о проблеме с точки зрения благополучия отдельной женщины, а не с точки зрения жизнеспособности общества в целом.[37]
Когда во второй половине 1920-х годов врачи перешли от слов к активному противодействию, они, что закономерно, продолжали апеллировать к медицинской аргументации, оправдывая свою позицию соображениями здоровья.
Согласно одному отчету, уже в конце 1924 года некоторые врачи отказались проводить аборты.[38] В 1926 году другие врачи пошли дальше, призвав к пересмотру политики легализации.[39] Говоря от имени критиков, доктор Ульяновский объяснил, что не «буржуазная мораль» [40] , а именно наука побуждает к противодействию. Как он выразился, «Конечно, государственный указ был сильнее авторитета науки. Но в глубине своих душ врачи, для которых интересы науки и ее авторитет были дороги, вероятно, даже сейчас противостоят указу со всеми его последствиями».[41]
Сознательно ограничивая свои возражения медицинской сферой, врачи при этом ревностно охраняли свою профессиональную монополию в этих рамках. Наглядный пример — бурные протесты на заседании Ленинградского Акушерско-Гинекологического Общества 31 января 1925 года. Врачи категорически возражали против того, чтобы «Тройки» (комиссии по абортам) делали выводы о медицинских показаниях к аборту. Врачи отстаивали свое эксклюзивное право решать медицинские вопросы с той же энергией, с какой отказывались выносить вердикты по социальным основаниям.[42]
Стоит отметить, что и до 1927 года хотя и изредка, но звучали голоса, связывавшие легализацию абортов с демографическими рисками. Чаще всего это были специалисты по охране материнства и младенчества. Так, в мае 1926 года на заседании Ленинградского отделения Отдела по защите материнства и детства доктор Шустер-Кадыш прямо заявил, что рост числа абортов способен негативно повлиять на уровень рождаемости.[43]
Однако для полноценного обсуждения демографических последствий требовались точные данные об абсолютном числе абортов. Такая информация стала появляться после июля 1924 года, когда женщин, обращавшихся за бесплатным абортом, обязали заполнять анкеты с социальными данными и указанием причин обращения. С 1925 года эти анкеты системно обрабатывались статистиками ЦСУ и врачами Наркомздрава.[44] Параллельно больницы стали фиксировать пациенток, поступивших с последствиями самостоятельных абортов.
Собранный массив данных позволил составить социальный портрет женщины, идущей на аборт, и — что важнее — впервые дал относительно точную оценку реального масштаба явления.
Киев, 1927
Чуть более чем через год после публикации этих данных, в мае 1927 года, [45] в Киеве открылся I Всеукраинский съезд акушеров и гинекологов. Это событие стало переломным. Вопрос абортов был вторым «программным вопросом», и ему было посвящено 35 докладов. Критики легализации абортов оспорили саму значимость различий между легальным и нелегальным абортом. Они утверждали, что прерывание беременности в принципе наносит вред женскому организму — независимо от того, выполнено оно врачом в клинике или подпольным абортмахером.[46]
Но самое главное, ряд врачей-депутатов отметил связь между абсолютным ростом числа абортов и рождаемостью. Например, доктор Е.Ф. Шинкарь из Харькова привёл показательные цифры. За три года доля подпольных абортов («на стороне») снизилась с 66.5% до 49%, однако общее число всех абортов (легальных и нелегальных) выросло почти в три раза — на 300%. (Стоит отметить, что Шинкарь не комментировал ненадёжность методов подсчёта именно нелегальных операций).
Данные, представленные на съезде, свидетельствовали об устойчивой тенденции: соотношение числа абортов к числу родов неуклонно росло как в городах, так и в сельской местности.[47] Доктор Лаптев оспорил официальный оптимизм, заявив, что кажущееся сокращение доли внебольничных абортов — лишь видимость. На деле общее количество прерываний беременности после 1925-1926 годов резко возросло.[48] Доктор Тиханадзе из Тбилиси привёл конкретные цифры: в Ленинграде к 1924 году аборты составляли 50% от числа родов, а в московском родильном доме имени Грауермана — 43%. По его словам, ситуация в сельской местности была ненамного лучше[49].
В то время как ленинградский врач Левит утверждал, что декрет 1920 года не повлиял на статистику абортов[50] , Тиханадзе настаивал на обратном: легализация прямо способствовала их росту. Лаптев же пошёл дальше — связав всплеск абортов с падением рождаемости: по его расчётам, показатель рождаемости упал с 18.8% в 1924 году до 15.45% в 1926-м, несмотря на значительное увеличение числа родов на 1000 женщин.[51]
Безусловно, статистика того времени была не вполне надёжна и зачастую противоречива, однако общий настрой киевского съезда был однозначен: делегаты ясно дали понять, что видят прямую связь между легализацией абортов и негативными демографическими последствиями. Примечательно, что финальная резолюция съезда прямо отвергла влияние легализации абортов на рождаемость. [52] Однако в ходе дискуссий чётко обозначились две взаимосвязанные проблемы — демографическая и моральная. Участники съезда обсуждали не только угрозу снижения населения, но и разрушительные, по их мнению, последствия для общественной нравственности, которые один из делегатов обозначил как «сексуальный хаос».[53]
Таким образом, Киевский съезд стал согласованным протестом медицинского сообщества против социальных последствий легализаци, и это не случайно. Оппозиция декрету 1920 года, как правило, звучала громче и отчётливее именно за пределами Москвы и Ленинграда.
Кроме того, Украина пережила особенно глубокий демографический кризис вследствие социальных потрясений Первой мировой войны, Гражданской войны и голода 1914–1922 годов. По немецкой оценке, основанной на советских статистических данных, смертность от голода здесь в 1922 году достигала 75.9–82.4 %, что привело к катастрофическому снижению рождаемости. [54] Более того, именно в Киеве в 1919 году был создан первый в СССР исследовательский демографический центр под руководством М. В. Птухи.[55]
Хотя в 1920-е годы акушеры-гинекологи и демографы напряму не сотрудничали, демографическая повестка в Киеве была особенно актуальна.[56] Поэтому не случайно, что вопрос о влиянии абортов на рождаемость был поднят здесь с такой настойчивостью. Киевский съезд 1927 года впервые вынес всесоюзный уровень вопрос демографических последствий легализации.
Киевский съезд 1927 года пробудил более радикальную критику легализации абортов. Один врач, например, заявил, что любой аборт, легальный или подпольный, выполненный врачом или повитухой, одинаково снижает рождаемость[57]. Другой, из Луганска, критиковал коллег за то, что они изучают всё, кроме главного: влияния аборта на демографию. [58]
Однако съезд не смог переломить давнюю установку медицинского сообщества. Врачи по-прежнему предпочитали обсуждать аборт в сугубо медицинском ключе, избегая демографических оценок. Показательно, что уже на следующем, VII Всесоюзном съезде акушеров-гинекологов в Киеве в 1928 году тема аборта даже не вошла в число ключевых программных вопросов.[59]
Действительно, внимание делегатов сосредоточилось на совмещении женщинами производственных функций и материнской роли. [60] Единственным крупным докладом, напрямую связанным с абортами, стало выступление доктора Бронниковой, где она рассмотрела вред прерывания беременности для последующей репродуктивной способности женщины. [61]
Ретроспективно встреча 1927 года оказывается довольно уникальным событием в волне медицинского сопротивления легализованному аборту. Демографический аргумент, прозвучавший с такой силой на киевском собрании, не давал о себе знать до начала 1930-х. В последние два года 20-х, забота о благополучии женщины как матери в контексте будущих поколений была вытеснена в медицинской литературе заботой о здоровье женщины как работницы.[62]
К концу 1920-х годов к обсуждению вопроса об абортах, помимо акушеров и специалистов по охране материнства, подключились специалисты по охране здоровья трудящихся.[63] Их ключевым вопросом стало влияние прерывания беременности на трудоспособность женщины. [64]
Легализация абортов начала представляться не как вынужденная мера в условиях экономической разрухи начала 1920х, а как политика, защищающая интересы работающей женщины. В 1928 году руководитель Отдела охраны материнства и младенчества Наркомздрава Вера Лебедева опубликовала статью, где прямо назвала легализацию мерой по охране здоровья работницы. [65] В том же году демограф А. Б. Генс в немецком журнале связал сохраняющуюся актуальность проблемы абортов с растущим участием женщин в общественно-трудовой жизни. [66]
Таким образом, дискуссия об абортах сместилась в сторону их влияния на производительный труд и социальную роль женщины.
Медицинские дискуссии о контрацепции.
Контраст в подходах к абортам и контрацепции в 1920-е годы поразителен. В то время как в спорах об абортах врачи почти не затрагивали демографию, в дебатах о контрацепции этот аргумент был ведущим.
В конце 1923 года в СССР была легализована контрацепция, [67] а в 1925 году была создана Центральная научная комиссия по изучению контрацетивов. [68] Это сразу же вызвала широкую общественную полемику. Сторонники контрацепции видели в ней способ борьбы с абортами и венерическими болезнями,[69] а некоторые — даже инструмент женской эмансипации. [70] Противники же, напротив, били в набат: по их мнению, удобные и безопасные противозачаточные средства напрямую вели к «добровольному вырождению» нации, так как лишали женщин «материнского инстинкта». [71]
Интересно, что те же самые акушеры-гинекологи, которые в спорах об абортах строго придерживались медицинской аргументации (вред для здоровья женщины), в вопросах контрацепции свободно рассуждали о морали, психологии и демографических угрозах. [72] [73] [74] [75] [76] [77] [78]
Демографический взгляд на аборт в СССР
Ярко выраженный демографический акцент в советских спорах о контрацепции 1920-х годов лишь оттеняет почти полное его отсутствие в дебатах об аборте того же периода. Это противоречие закономерно рождает вопрос: игнорировали ли врачи вопросы демографии при обсуждении абортов потому, что эта тема была «закреплена» за другой профессиональной группой — демографами? Иными словами, действовало ли здесь негласное соглашение о разделении интеллектуальной сферы влияния?
Этот вопрос приобретает особую остроту, если учесть, что в 1920-е годы связь между демографией и медициной стала слабее, чем в дореволюционные годы. Если прежде ведущими демографами России были врачи П.И. Куркин[79] и С.А. Новосельский,[80] то после 1917 года, с созданием новых научных центров, медицинское образование для демографа перестало быть обязательным.
В 1919 году в Киеве был основан Институт демографии, коллектив которого под руководством М.В. Птухи, [81] по имеющимся данным, не включал медиков. [82] Позже, в 1930 году, аналогичный институт создали в Ленинграде. Хотя один из его ведущих учёных, В.В. Паевский, был профессором в институте охраны материнства, но он был математиком, а не врачом.[83]
В СССР в 1920-е демографов было немного, и их профессиональное сообщество формировалось медленно,[84] это отмечал немецкий демограф Рёсле, симпатизировавший России. Однако даже на этапе становления советской демографии как науки можно говорить о формировании у советских демографов единой профессиональной идентичности и общего понимания её предмета[85]. Примечательно, что в своих работах того периода советские демографы практически не касались темы аборта до середины 1920х.
В первые годы после революции демографы сосредоточились на анализе последствий войны. Комиссией по исследованию санитарных последствий войны 1914-1920 гг. изучались потери российской армии, падение рождаемости, рост смертности и влияние войны на динамику заключения браков. [86] Экономист Струмин исследовал ущерб, нанесённый рабочей силе,[87] а санитарный врач Френкель в 1923 году подсчитал число «нерождённых» детей.[88]
Когда смертность пошла на спад, фокус сместился на рождаемость. Уже к 1924 году рождаемость в России, традиционно высокая вообще и особенно в сельской местности,[89] почти вернулся к довоенному уровню. На Конгрессе по охране материнства в 1925 году В. Г. Михайловский заявил, что рождаемость достигла довоенного уровня – 43.8% от женского населения. [90] Демограф Кувшиников отмечал, что в девяти губерниях этот процесс восстановился ещё в 1922 году.[91]
Одновременно другие демографы обращали внимание на резкое увеличение числа заключаемых браков: по одним оценкам, в Москве и Петербурге оно началось в 1919-1920 годах,[92] по более консервативным оценкам — с середины 1922-го, резко увеличившись в 1923-м.[93]
Во всех работах российских демографов сохранялся сравнительный подход. Признавая значительные демографические потери в войне, российские исследователи подчёркивали, что восстановление населения в России шло быстрее, чем во многих других странах.
Более всего заметна разница в рождаемости Западной в Восточной Европы. [94] Хотя отдельные авторы, в т.ч. российские, отмечали искусственное преувеличение этого разрыва,[95] оценить их правоту не представляется возможным. Однако ясно одно: страх перед депопуляцией, столь острый в Западной Европе, [96] почти не имел значения в России.
Также следует добавить, что в России и страх перед перенаселением был так же малозначим, как и страх перед депопуляцией. Как показал Даниэль Тодес в своей книге, географические просторы России всегда лишали там идеи Мальтуса какой-либо значительной степени резонанса.[97] Во второй половине десятилетия вопрос об абортах наконец заинтересовал советских демографов и статистиков. В 1926 году, а затем снова в 1927 году, по инициативе М. Гернета, главы секции «моральной статистики» Центрального статистического управления[98] при сотрудничестве врачей из Отдела защиты матерей и детей Народного комиссариата здравоохранения, были проведены два крупных исследования абортов.
Данные для исследований были взяты из анкет женщин, обращавшихся к «Тройками» за бесплатными абортами. Эти анкеты стали обязательны с 1924г.[99]
Широкомасштабные исследования выявили неожиданный социальный портрет: типичной пациенткой абортария оказывалась не обездоленная женщина, вынужденная идти на этот шаг из-за бедности, а её более обеспеченная современница с одним или несколькими детьми, состоявшая в браке или стабильных отношениях. Этот результат прямо противоречил исходному обоснованию указа 1920 года, который апеллировал к тяжёлому экономическому положению женщин.
Неудивительно, что данное противоречие не стало предметом открытой дискуссии. Вместо этого официальный апологет легализации А. Б. Генс использовал полученные данные для утверждения иного тезиса. А именно, что исследования доказывают: женщины редко прерывают первую беременность, а рост числа абортов нельзя напрямую связать с фактом их легализации.
Первое утверждение основывалось на данных анкет, [100] тогда как второе не подлежало ни проверке, ни опровержению на основании этих данных. Примечательно, что в этих двух крупных исследованиях было только одно прямое упоминание о влиянии аборта на рождаемость от демографа В.В. Паевского. Он утверждал, что аборты были «значительным фактором в демографии двух столиц» -Москвы и Ленинграда.[101] Тема абортов оставалась на периферии демографических исследований и после 1927 года. Анализ одного из ведущих профильных изданий -журнала «Статистическое обозрение» за 1929–1930 годы — показывает минимальное внимание советских статистиков к количественной оценке абортов. Фактически вплоть до конца десятилетия советских демографов, судя по публикациям того времени, интересовало большей частью изучение параметров естественного движения населения (рождаемость, смертность, динамика браков).[102]
Советский опыт легализации абортов в оценках зарубежных демографов
Отсутствие серьёзных опасений советских врачей в связи с легализацией абортов и их влиянием на демографию дополнительно подкреплялось мнением иностранных экспертов. Так, в 1925-1926гг. на русском языке была опубликована статья немецкого демографа Эмиля Рёсле. Рёсле, опираясь на данные Центрального статистического управления, отмечал преимущество России: рождаемость в Восточной Европе начала расти с 1923 года, тогда как в Западной Европе она падала уже с 1921-го.[103]
В 1925 году в немецкой публикации Рёсле привел данные, согласно которым в 1923 году естественый прирост населения в значительно превышал этот показатель в Германии. [104] Эта положительная оценка демографической ситуации в России была с одобрением принята советскими демографами.[105]
Более того, зарубежные эксперты вполне одобряли политику легализации абортов. Так, в 1926 году Рёсле провел ставшее знаменитым сравнение материнской смертности от послеродовой инфекции в Берлине и Ленинграде. Согласно его расчетам, в 1924 году в Берлине от этого осложнения умерло почти в четыре раза больше женщин, чем в Ленинграде. [106]
Повышенной показатель смертности в Берлине имел особое значение в связи с тем, что уровень рождаемости там составлял всего 10.2%, тогда как в Ленинграде — 26.6%. Позже, в том же году Рёсле развил это сравнение в развернутой статье. [107] В ней берлинские данные по материнской смертности были сгруппированны по причинам смерти от абортов и от родов, в то время как ленинградская статистика такой градации не имела.
Согласно расчетам Рёсле из 13.14% всех случаев материнской смертности 4/5 были вызваны абортами. Исключив эту долю, он получил бы для Берлина показатель материнской смертности, сопоставимый с ленинградским (3.77%). [108] Таким образом, Рёсле, хоть и не утверждал этого напрямую, косвенно давал понять, что легализация абортов вела к снижению женской смертности.
Эта позиция вызвала критику со стороны немецких врачей, которые обвинили Рёсле в преувеличенном и упрощенном сравнении, игнорирующем влияние легализации абортов на падение уровня рождаемости. [109]
Однако в России это сравнение было воспринято без возражений. Самого Рёсле в советских публикациях представляли как «известного немецкого статистика, одного из ведущих сотрудников Министерства здравоохранения и убеждённого сторонника легализации абортов». [110] Его анализ быстро стал неотъемлемой частью советской медицинской дискуссии. Видные сторонники государственной политики, такие как А.Б. Генс, активно ссылались на данные Рёсле, доказывая, что легализация снижает риски для здоровья женщин, при этом умалчивая о жёсткой критике, которую его статья получила на родине.
Изначально советские эксперты приняли немецкие выводы на веру: легализация аборта была представлена как мера, снижающая риски для женского здоровья. Однако к концу 1927 года, когда в СССР стали накапливаться свидетельства «эпидемии абортов», [111] акценты начали смещаться. Многим стало казаться, что угроза падения рождаемости становится куда более серьёзной проблемой, чем смертность от послеродовых осложнений.
Как отмечалось ранее, после киевского совещания советские врачи стали более открыто обсуждать влияние абортов на уровень рождаемости. [112] Вопрос связи легализации абортов с последующим падением рождемости был обусловлен идеологией.
Изначальное обоснование декриминализации абортов включало тезис о том, что легализация сократит количество криминальных прерываний беременности. [113] Оценивая результаты принятого указа спустя менее четырёх лет после его принятия, нарком здравоохранения Семашко утверждал: хотя общее числа легальных абортов с 1920 года резко возросло, это происходило в основном за счёт того, что легальный аборт в медучреждениях вытеснял подпольные. [114] На деле же дискуссия раскололась на два отдельных вопроса:
- Привела ли легализация к росту общего числа абортов?
- Сократила ли она количество нелегальных абортов?
Ответ на первый вопрос, при всей его значимости, не мог быть получен эмпирически. Все соглашались, что число абортов выросло с 1920 года, а с 1926 года рост резко увеличился. Но можно ли было однозначно связать эту динамику именно с легализацией?
Часть врачей исходила из гипотезы о существовании более или менее стабильного уровня абортов (как легальных, так и криминальных) в популяции, утверждая, что от страны к стране меняется лишь их соотношение.[115] Другие же полагали, что сама легализация снизила желание женщин иметь детей.[116]
Второй вопрос — действительно ли легализация сократила число подпольных абортов — оставался открытым. Он носил эмпирический характер, но однозначного ответа на него не существовало. Регистрационные карточки абортных комиссий фиксировали лишь тех женщин, кто обращался за бесплатной легальной процедурой. В то же время поток пациенток, поступавших в больницы с кровотечениями после неудачных операций, неопровержимо свидетельствовал о том, что криминальные аборты продолжались. Однако как учесть их точное количество? Как отмечали советские врачи, практикующему доктору было почти невозможно отличить начавшийся спонтанно неполный аборт от того, что был искусственно спровоцирован.
Под конец десятилетия трудности статистического учёта были изложены для иностранных коллег в статье киевского врача Магида, опубликованной на немецком языке. [117] Выбор языка вряд ли был случайным. Магид полемизировал с рядом статей венского социального гигиениста и демографа Зигизмунда Пеллера, вышедших в 1929 году. [118] Пеллер предлагал использовать анамнез (историю болезни пациента) в качестве исходных данных для подсчёта абортов. Его цель заключалась не в том, чтобы отделить легальные аборты от нелегальных (в Вене аборт, за редкими медицинскими исключениями, был запрещён), а в том, чтобы компенсировать халатность акушерок и страховых работников, часто не регистрировавших эти случаи.
Идеи Пеллера почти мгновенно получили отклик в России. Однако важно, что вызов приняли не статистики или демографы, а именно практикующие врачи — и по своим собственным причинам. Как пояснил в той самой немецкоязычной статье 1930 года доктор Магид, для корректного сравнения уровня абортов в стране с легализацией и в стране, где аборт оставался уголовным преступлением, было критически важно применять единую методику подсчёта.
Заинтригованный методом Пеллера, Магид применил его для анализа уровня абортов в Москве и Ленинграде. В своей первой работе, основанной на анализе анамнеза, он сообщил, что данные по женщинам 15-44 лет в этих городах примерно соответствуют цифрам Пеллера для Вены за тот же период. [119] Выводы Магида носили полемический характер: он подчеркивал сходство показателей в обществе с легальным абортом и в обществе, где он оставался уголовным преступлением. Посыл была очевиден: легализация не привела к сокращению общего числа абортов.
Однако Пеллер придерживался иной точки зрения. В ответе, опубликованном в 1931 году, он заявил, что, по его данным, аборт оказывал минимальное влияние на сокращение населения; гораздо более существенную роль играло планирование семьи с помощью контрацепции. [120]«Значение аборта для демографической политики в нашей стране широко преувеличено», — писал он, — «С медицинской точки зрения запрет аборта является позором; с точки зрения демографической политики он незначителен». [121] По мнению Пеллера, русские так остро воспринимали проблему абортов из-за временного разрыва в демографическом развитии: в то время как Германия пережила спад рождаемости полвека назад, Россия лишь недавно «вошла в волну» этого процесса. Магид, однако, не был склонен принимать эти выводы на веру.
В статье, опубликованной на немецком языке 1931 году совместно с его киевским коллегой доктором Венковским, Магид сравнил данные, полученные с помощью анамнезного метода, с доступной статистикой по абортам в России. Авторы обнаружили, что метод Пеллера дает поразительно низкую цифру. (Метод Пеллера дал цифру 26600 абортов для Москвы в 1927 году; согласно советской статистике, количество легальных и зарегистрированных неполных абортов составило 45852) [122] Это вряд ли удивительно, учитывая трудности, связанные с использованием истории болезни пациента для подсчета нелегальных абортов.[123] В конце статьи Магид и Венковский выдвинули тезис, что в связи с легализацией количество нелегальных абортов в России не уменьшилось, а увеличилось. [124] Их попытка провести сравнительное исследование привела Магида и Венковского к сомнению в эффективности анамнезного метода для России. Важнее было иное: авторы поставили под сомнение состоятельность оценок иностранных демографов относительно советской рождаемости.
Но к этому моменту демографические проблемы стали более заметными в обсуждениях советских медиков. Следует отметить, что эти проблемы выражались, как правило, в особой форме. В конце 1931 года ряд медицинских журналов начал публиковать статьи о растущем числе абортов в сельской местности. [125] Например, автор исследования 1931 года о регулировании рождаемости в Коломенском районе утверждал, что хотя отношение числа абортов к числу рождений в сельской местности меньше, чем в городе, но показатель этот растет гораздо быстрее именно в сельской местности.[126]
Количество первых беременностей, которые закончились абортом, почти удвоилось в сельской местности между 1926 и 1930 годами, в то время как в городе оно оставалось практически без изменений. Другое исследование изучало причины, по которым сельские женщины обращались за абортами.[127]Безусловно, уже в 1930 году в демографической литературе случались разрозненные упоминания о росте абортов в сельской местности.[128] Но в конце 1931 — начале 1932 года вопрос прервываний беременности среди сельских женщин был поднят на повестку дня врачами.
Обсуждение абортов в сельской местности имело особое значение. Для специалистов, занимавшихся демографическими вопросами в России, село с его высокой рождаемостью всегда служило своего рода демографическим буфером. Даже после легализации абортов социальные исследования середины 1920-х годов показывали, что женщины в сельское местности не стремились прерывать беременность с тем же энтузиазмом, что их городские современницы. [129] Однако начало политики принудительной коллективизации в конце 1929- начале 1930 годов, усугублённой голодом 1931 года, могло поколебать эту устойчивую тенденцию. Как бы то ни было, поднимая вопрос о растущем числе абортов на селе, врачи выражали свою тревогу по поводу влияния абортов на рост населения.
Заключение
Избирательное появление демографического аргумента в советских медицинских дискуссиях по поводу абортов вызывает несколько вопросов. Во-первых, до 1927 в аргументации врачей против легализации абортов тема демографии практически отсутствовала.
Анализ медицинской литературы по контрацепции показал, что нежелание рассматривать социальные последствия ограничения рождаемости было заметно исключительно в спорах о легализации абортов. Врачи, занимавшиеся вопросами ведения беремнности, материнства и ухода за младенцами, достаточно подробно обсуждали влияние контрацепции на рост населения.
Обзор деморафических исследований 1920-х годов показывает, что официальная позиция государства по вопросу абортов влияла не только на врачей, но и на другие профессиональные сообщества. Советские демографы, в частности, дольше и упорнее избегали разговора о социальных аспектах абортов, чем медики. До конца 1920х годов даже дискуссии с зарубежными коллегами не могли сделать эту тему предметом открытого научного обсуждения в контексте снижения рождаемости в России.
Почему врачи избегали демографических дискуссий? Очевидно, для них это была гарантия безопасности. Будучи противниками государственной политики легализации, они были вынуждены проводить аборты, поэтому сводили свою критику исключительно к медицинским аспектам. Это позволяло оставаться в рамках своих профессиональных компетенций, избегая опасного противостояния с властью по социальным вопросам. Вторая загадка — это внезапная популярность демографического аргумента в дискуссиях против абортов начиная с 1927 года. Рост числа женщин, обращавшихся за абортом, и появление официальной статистики, безусловно, обострили вопрос о рождаемости. Но почему врачи, годами избегавшие этой темы, вдруг стали её поднимать?
Можно предположить, что это была умелая политическая игра: врачи гибко отреагировали на новые данные и опасения общества. Однако, на мой взгляд, смена риторики была скорее молчаливым признанием провала. Стало ясно, что аргументы о вреде для здоровья конкретной женщины не работали и не могли заставить власти пересмотреть закон. Тогда врачи переключились на демографию — более весомый, с точки зрения государства, аргумент.
Третья загадка — почему демографические аргументы против абортов, активно зазвучавшие в 1927 году, к 1930-му практически сошли на нет. Если этот довод был таким сильным, почему врачи перестали его использовать?
На мой взгляд, дело не в слабости демографического подхода, а в том, что на первый план вышла другая медицинская позиция. С 1927 года, после XIV съезда партии, взявшего курс на ускоренную индустриализацию, все вопросы социальной политики, включая и аборты, стали рассматриваться прежде всего через эту призму.
В начале 1930-х основной фокус внимания окончательно сместился на здоровье женщины как работницы. Государству нужно было решить сложную задачу: одновременно вовлекать женщин в производство и поддерживать материнство.[130]
Но остаётся ещё один вопрос. Почему в конце 1931–1932 годов демографический аргумент против абортов снова возник и – хотя и менее громко — звучал вплоть до 1935-го?
Здесь возможны два объяснения. Вероятно, это была реакция на угрозу росту населения. В тот период в прессе появилось много публикаций о том, что в сельской местности растет число абортов. Однако неясно, было ли это реальным ростом или улучшением статистического учета или же искусственным «информационным поводом» для подготовки к новым политическим решениям. Статистика была ненадёжной, а женщины умело скрывали аборты, так что точную картину установить сложно.
Повторное появление в 1931 году демографического довода против абортов иногда связывают с Культурной революцией 1928-1931 годов, затронувшей многие сферы науки и искусства. Однако имеющиеся данные эту связь не подтверждают. Влияние на акушерство и гинекологию было запоздалым и умеренным. Анализ редколлегий ведущих журналов («Гинекология и акушерство», «Журнал акушерства и женских болезней»), руководства Всесоюзного общества и активных членов ленинградского и московского обществ (1928-1933) показывает: несмотря на частичное обновление высшего руководства, основной костяк исследователей и авторов сохранил свои позиции. Ведущих специалистов, полностью отстранённых от публичной деятельности, в этой области практически не было. Значительная смена кадров произошла лишь в начале 1935 года.[131] Фактически в 1931-1932 годах в акушерстве и гинекологии произошла переориентация: от социальных вопросов к клинической практике. Это заметно по тому, как в 1933 в главном журнале клиническому разделу отвели 48 страниц, а социальной гинекологии -лишь 16.[132] Следовательно, этот сдвиг не может служить обоснованием для демографических аргументов против абортов. Напротив, социальный подход в профессиональной повестке не получил развития, а был оттеснен на второй план.
Специальность охраны материнства и младенчества пережила куда более жёсткую «чистку», чем акушерство и гинекология. Уже на апрельской конференции 1931 появились обвинения в недостатке «классовой бдительности». [133] В том же году главный редактор журнала «Охрана материнства и младенчества» Вера Лебедева, несмотря на безупречный партийный стаж, была заменена на А.П. Богата. [134] Новое руководство резко изменило политику издания, на передний план была выведена социальная пропаганда, а медицинским темам отводилось лишь несколько страниц. Очевидно, в 1931-1932 годах повторное появление демографического аргумента в общественных дискуссиях стало возможным благодаря акушерам-гинекологам, в то время как специалисты охраны материнства были занята внутренней идеологической перестройкой и утратили медицинский авторитет.
Развязка: Демографический аргумент в полный рост
На IX Всесоюзном Конгрессе акушеров и гинекологов в Москве 9-14 марта 1935 года вопрос об аборте в повестке дня не стоял. [135] Однако уже в следующем году вопрос об абортах был решён резко и практически без предупреждения. [136] 27 июня 1936 года в СССР был принят закон, вновь сделавший аборты уголовным преступлением. [137] Его текст отражает сильную обеспокоенность жизнеспособностью страны: формулировки и сама суть закона прямо указывают на приоритет демографических задач.
Примечательно, что ужесточая запрет, государство не стало расширять доступ к контрацепции. Вместо этого оно сделало ставку на поддержку материнства — увеличило число детских садов и повысило пособия по беременности. Несомненно, этот закон стал частью масштабной пронаталистской политики, [138] о причинах которой сейчас можно только строить догадки.
Университет Торонто, 1991.
[1] См. «О производстве абортов», в Справочник по охране материнства и младенчества (Москва, 1928): 78-79.
[2] В ноябре 1919 года судебный эксперт д-р И. Лейбович представил набор тезисов, обосновывающих легализацию аборта. В феврале 1920 года тезисы Лейбовича были разосланы Отделом медицинской экспертизы Комиссариата здравоохранения всем губернским здравоохранительным управлениям с инструкциями запросить мнения работников здравоохранения, работников юстиции, социальных работников и представителей Женского отдела Коммунистической партии. См. Л.М. и Л.А. Васильевские, Аборт как социальное явление (Москва-Ленинград, 1924): 95.
[3] См. Лауру Энгельштейн, «Doctors, women and the law: the pre—World War I abortion debates», Доклад, представленный на Конференции по женщинам в истории Российской империи, Университет Акрона и Кент Стейт, Огайо, 11-14 августа 1988 года.
[4] Л.В. Генс, Аборт в РСФСР (Москва, 1925): 7.
[5] См. Пола Вайнделинга, «The medical profession, social hygiene, and the birth rate in Germany, 1914-1918», в Ричарде Уолле и Джее Уинтере, ред., The upheaval of war (Кембридж, Великобритания, 1988): 417-437; Дж.М. Уинтер, «The fear of population decline in Western Europe, 1870-1940, 1870-1940», в Р.W. Хиомсе, ред., Demographic patterns in developed societies (Лондон, 1980): 173-195; Филипп Е. Огден и Мари-Моник Хусс, «Demography and pronatalism in France in the nineteenth and twentieth centuries», Журнал исторической географии, 8 (июль 1982): 283-298.
[6] Для близкого анализа этих дебатов см. Корнелию Усборн, «Abortion in Weimar Germany, the debate amongst the medical profession», Непрерывность и изменение, 5, 2 (1990): 199-224.
[7] Для изучения тенденций в рождаемости в России за последний век см. Ансли Дж. Коале, Барбара А. Андерсон, Эрна Харм, Human fertility in Russia since the nineteenth century (Принстон, Нью-Джерси, 1979).
[8] Указ 1920 года не был борьбой за права женщин на свои собственные тела. Через несколько месяцев после принятия указа комиссар здравоохранения Н.А. Семашко заявил, что только мелкие буржуазные анархисты могут хотеть такого. Н.А. Семашко, №Больной вопрос», Известия, 151 (11 июля 1920): 3; тот же, «Еще о больном вопросе», Коммунистка, 3-4 (1920): 19-21.
[9] Для аргументации, что советские политики последовательно придерживались про-наталистской линии, см. Кристину Маникке-Гёнгёси, «Geschlechterverhältnis, Modernisierung und neue Öffentlichkeit in der Sowjetunion», Feministische Studien, 7, 1 (1989): 55-56.
[10] В.З. Дробижев, У истоков советской демографии (Москва, 1987): 77-78.
[11] См. Элизабет Уотерс, «From the old family to the new: work, marriage, and motherhood in urban Soviet Russia, 1917-1931», Неопубликованная диссертация на соискание степени доктора философии, Университет Бирмингема, 1985: 271-278.
[12] Справочник по охране материнства, упомянутая работа: 78-83.
[13] Чаще всего такие сертификаты выдавались консультационными клиниками, управляемыми Отделом по охране материнства и младенчества.
[14] Изначально комиссии состояли из врача и члена Женского отдела Коммунистической партии (Женотдел). В декабре 1924 года было постановлено, что в комиссии должен входить третий член из Отдела по охране материнства и младенчества Наркомата здравоохранения {Охматмлад}.Е. Уотерс, оп. цит.: 272.
[15] Степень полномочий, предоставленных врачам, ввела некоторых в заблуждение, заставив думать, что у них есть неограниченная юрисдикция. Например, см. Е.Е. Розенблюм (Москва), «Schwangerschaft, Entbindung, Aborte, Menstruation, und ärztliche Kontrolle in der UdSSR», Deutsch-Russische Medizinische Zeitschrift, 10 (1926): 692-708.
[16] Л.М. и Л.А. Васильевские, упомянутая работа: 95.
[17] Вопрос легализации был на повестке дня заседания Московского общества акушеров и гинекологов 3 ноября 1920 года, на котором присутствовал, среди прочих, комиссар здравоохранения Н.А. Семашко. Это заседание было запланировано на продолжение 17 ноября, но было отложено до 25 ноября из-за недостатка участников. В промежутке был подписан указ об абортах. «Отчет секретарей Б.М. Тетлера и М.А. Колосова о деятельности Московского акушерско-гинекологического общества за время с 1916 по 1921 г., читанный на годичном заседании общества 16 ноября 1921 г., Гинекология и акушерство, 1 (1922): 140-141.
[18] И.Л. Брауде, «К реформе высшего медицинского образования», там же: 100-108.
[19] На Всесоюзном собрании гинекологов и акушеров в 1924 году Вера Лебедева, глава Отдела по охране материнства и младенчества Наркомата здравоохранения, жаловалась, что врачи никогда не смотрели за пределы матки, чтобы увидеть женщину и условия ее жизни. Труды VI съезда общества всесоюзных акушеров и гинекологов (далее Труды VI съезда) (Москва, 1925): 219.
[20] О.К. Живатов, «Биологическое направление современной гинекологии», Гинекология и акушерство (1928): 348.
[21] М.Ф. Леви, «Социальная гинекология и ее место в системе охраны материнства и младенчества», Московский медицинский журнал, 10(1927): 61-69. Для авторитетного представления немецкого подхода см. Макс Хирш, «Значение социальной гинекологии и женской медицины для практики и обучения,» Zentralblatt für Gynäkologie, 44, 47 (1920): 1348-1350.
[22] До 1930 года врачи, специализировавшиеся в этой области, получали такое же медицинское образование, как и все остальные врачи. Д. Глебов, «О подготовке врачей-специалистов по охране материнства и младенчества и о повышении их квалификации», Журнал акушерства и женских болезней (1931): 428-435. Для обсуждения подготовки парамедицинского персонала в этой области см. А.И. Лагутяева, «Подготовка персонала по охране материнства и младенчества за десять лет октябрьской революции», Охрана материнства и младенчества, 11 (1927): 55-59
[23] E. Уотерс, упомянутая работа: 210.
[24] Например, в 1927 году в обзоре деятельности престижного Ленинградского института по охране материнства и младенчества его директор перечислил области исследований в следующем порядке: вопросы физиологии, патологии, психологии и педагогики раннего детства; вопросы физиологии, диеты, гигиены и патологии женского организма в период полового созревания, беременности, родов, послеродового периода и грудного вскармливания; и вопросы евгеники (!). Последними в списке были социально-правовые вопросы; это подразделение института начало свою работу только в 1925 году. «Ленинградский институт охраны материнства и младенчества», Социалистическое здравоохранение, 8-9 (1927): 35-50.
[25] В конце десятилетия журналы отодвинули медицинские вопросы на второй план и сделали акцент на социальной философии. E. Уотерс, упомянутая работа: 246.
[26] Л.В. Ульяновский, «Аборт и декрет 20 ноября 1920 года», Журнал акушерства и женских болезней (1928): 179-196. Ульяновский зафиксировал, что аналогичное противоречие между требованиями науки и требованиями жизни выявилось, когда обсуждался вопрос легализации аборта в десятилетии, предшествующем принятию указа 1920 года.
[27] См. А.П. Губарев, «Права младенца и научное акушерство», Гинекология и акушерство, I (1922): 5-18.
[28] О.Н. Лебедева, «К вопросу о некоторых редких осложнениях операции искусственного аборта», Московский медицинский журнал, 2 (1925): 32-36.
[29] В 1922 году в речи доктор Александров записал свое впечатление о том, что врачи никогда не видели столько сепсиса, сколько с 1920 года. Сообщено Сергею Красильникяну, Russische Erfahrungen mit der Freigabe der Abtreihung-eine Lehre fur Deutschland (Берлин, 1930).
[30] Труды VI съезда: 200-204. Для длинной версии этого исследовательского отчета см. Миа Карлин, Аборт и его последствия после революции (Москва, 1924).
[31] Игнорируя факторы возраста и сексуальной активности, Карлин существенно ослаблял свои выводы о фертильности.
[32] См. Л.И. Бубличенко, «Заболеваемость и смертность при родах сравнительно с выкидышами,» Труды VI съезда: 169-171.
[33] C. Усборн, упомянутая статья.
[34] «Отчет о трудах Акушерско-Гинекологического О-ва при 1-м МГУ за 1925 г. (39 год существования)»,Московский медицинский журнал, 6 (1926): 85-86. Запрашиваемый отчет был написан А. Пахмановым, «Рождаемость и причина ее колебаний», там же: 88.
[35] «VII Всесоюзный съезд гинекологов и акушеров», там же, 9 (1926): 97-100.
[36] Например, см. А.И. Лагутяева, «Значение искусственного выкидыша для организма женщины»,Охрана материнства и младенчества, 9 (1926): 3-5; П.Г. Бондарев, «Влияние искусственного выкидыша на женщину» в Труды VI съезда: 297-298; и Л.В. Ульяновский, «К казуистике осложнений во время производства и после операции искусственного выкидыша», Журнал акушерства и женских болезней (1926): 768-776
[37] Типичным для статей в этом духе была статья A.В. Ланковиц, «К вопросу о влиянии искусственного аборта на роды, послеродовой период и плод», там же (1926): 41-51. Исключением из этого правила была статья Шустера Кадыша о детской смертности и рождаемости. М.А. Шустер Кадыш, «Детская смертность и рождаемость в их взаимосвязях и в связи с социальными факторами с точки зрения охраны материнства», там же (1924): 455-481.
[38] См. там же (1924): 80.
[39] В 1926 году Акушерско-Гинекологический Секретариат Первого Всесибирского Конгресса Врачей принял резолюцию, призывающую к пересмотру политики легализации. В том же году Третий Конгресс Врачей в Грузии принял резолюцию, утверждающую, что аборты следует проводить только по медицинским основаниям. См. В.И. Синебрюхов, «Аборт и борьба с ним», Вестник современной медицины, 17 (1929): 908-909.
[40] Обвинение в том, что противники легализации аборта были рабами «буржуазной морали», было выдвинуто Йенсом в его речи на III Всесоветской Конференции по Защите Материнства и Младенчества в 1925 году. А.Б. Генс, оп. цит.
[41] Л.В. Ульяновский, упомянутая статья
[42] «Протокол № 1 годичного заседания Ленинградского Акушерско-Гинекологического Общества», Журнал акушерства и женских болезней (1927): 131. Этот инцидент также упоминался в Л.В. Ульяновском, упомянутая статья: 183
[43] «Отчет о деятельности научного общества охраны материнства и младенчества», Журнал акушерства и женских болезней (1927): 123.
[44] Исследование привело к публикации двух крупных исследований. См. Аборт в 1925г. (Москва, 1926); Аборт в 1926г. (Москва, 1927).
[45] Для стенограммы Конгресса см. д-р А. Майер, Erfahrungen mit der Freigabe der Schwangerschaftsunterbrechung in der Sowjet Republik (Штутгарт, 1933). На конгрессе присутствовали делегаты со всего СССР.
[46] Этот аргумент ранее уже был опубликован. См. М.В. Шестопал (Харьков), «Легальный аборт и здоровье женщины», Профилактическая медицина, 3 (1927): 76-79.
[47] Е.К. Шинкар, «Декларация аборта с социального точки зрения», в А. Майер, оп. цит.: 77-78.
[48] М.И. Лаптев, «Искусственный аборт», в там же: 122.
[49] О вмешательстве Тиханадзе см. там же: 229
[50] И.Б. Левит, «Некоторые данные к статистике абортов с социального точки зрения», в там же: 103. Левит выразил ту же точку зрения на русском. И.Б. Левит, «Несколько данных к статистике выкидыша с социальной точки зрения», Журнал акушерства и женских болезней (1927): 555
[51] М.И. Лаптев, упомянутая статья: 124.
[52] Согласно Резолюции 3, «увеличение искусственных абортов пока не оказало влияния на рост населения в Украине». См. «Resolution des Kongresses in der Abortfrage,» в А. Майер, упомянутая работа: 132.
[53] Б.Ф. Кириллов, «Der Abort», в там же: 115.
[54] Е. Рёсле, «Sootnoshenie mezhdu rozhdaemosťiu i smertnosťiu v ukrainskikh i inostrannykh gorodakh za gody 1922-1924», Профилактическая медицина, 4 (1925): 87-89.
[55] Институциональная база этой группы была Демографическим институтом, основанным под эгидой Украинской академии наук, В.З. Дробижев, упомянутая работа: 26.
[56] Напротив, демографическая проблема была на повестке дня в Германии с 1910 года. См. Шейла Фейт Уайс, «The race hygiene movement in Germany, 1904-1945»,в Марк Адамс, ред., The wellborn science: eugenics in Germany, France, Brazil, and Russia (Оксфорд, 1990): 8-68. Во Франции она была на повестке дня с 1870 года. См. Уильям Х. Шнайдер, «The eugenics movement in France, 1840-1940», там же.: 69-109.
[57] В.К. Крюков, «Влияние легализации абортов на движение населения», Гигиена и эпидемиология, 8 (1928): 36-39.
[58] П.И. Кордобовский, «Аборты и рождаемость», Профилактическая медицина, 5 (1928): 43-45.
[59] «I Всеукраинский съезд акушеров и гинекологов», там же, 7 (1927): 211-215.
[60] Темы для этой встречи включали оптимальную длину декретного отпуска; влияние работы на способность женщины рожать и т.д. Вечерняя сессия была посвящена влиянию профессиональных рисков на репродуктивную жизнь женщин.
[61] «VIII Всесоюзный съезд акушеров и гинекологов», Журнал акушерства и женских болезней (1928): 531.
[62] См. «Обзор научных заседаний Московского акушерско-гинекологического общества», Гинекология и акушерство, 3 (1929): 404-407.
[63] В 1930-1931 годах была серия статей, сообщающих о результатах лонгитюдных исследований вредных эффектов повторных абортов на здоровье женщин. А.С. Маджугинский, «Данные патронажного изучения влияния искусственного выкидыша на здоровье женщины»,там же, 4-5 (1930): 501-511; Я.А. Русин, «О позднем самопроизвольном аборте», там же: 563-566. См. также В.Н. Шатерник, «К вопросу о перфорации матки при искусственном аборте», там же, 3 (1930): 426-433. Количество таких статей начала уменьшаться в конце 1931 года. Очень немногие врачи, в частности, А.С. Маджугинский, продолжали писать в этом духе на протяжении 1932 и 1933 годов, действительно, вплоть до 1936 года.
[64] Лучшая обзорная статья этой значительной литературы — Г.А. Баткис, Р.Б. Коган и Ш.Иа. Шафир, «Труд и производительная функция женщины», Социальная гигиена, 1-2 (1930): 15-57. Конечно, гигиенисты труда беспокоились о женщинах-работницах уже с 1921 года. См., например, С. Каплун, Женский труд и их охрана (Москва, 1921).
[65] Вера Лебедева, «Новая жизнь в Советском Союзе Защита матери и ребенка», Новая Россия, 5,2 (1928): 30.
[66] А.Б. Генс, «Искусственный аборт как социальное и экологическое явление», Архив для социальной гигиены и демографии, III (1928): 555-558.
[67] С осени 1924 года Ленинградское отделение Отдела по охране материнства и младенчества позволило абортным комиссиям взять инициативу и предложить контрацепцию как альтернативу аборту. Е. Уотерс, упомянутая работа: 294.
[68] Комиссия выпустила восемь томов рабочих документов по теме контроля рождаемости. См. Труды комиссии по изучению противозачаточных средств.
[69] Л.Г. Личкуса, «Роль противозачаточных средств в борьбе с плодоизгнанием», Журнал акушерства и женских болезней (1924): 115.
[70] Ник Марков (Смоленск), «К вопросу о выкидыше и о значении противозачаточных средств», Русская клиника, 21 (янв. 1926): 71-91.
[71] Например, К.К. Скробанский, «Аборт и противозачатые средства», Журнал акушерства и женских болезней (1924): 1-13.
[72] Там же.
[73] Для дебатов до 1917 года см. Л. Энгельштейн, упомянутая статья. Одним из очень немногих исключений из этого морализаторского тона в обсуждении контрацепции была Зинаида Михник, которая использовала прагматический подход. См. З. Михник, «Ограничение деторождения и охрана материнства и младенчества», Журнал акушерства и женских болезней (1927): 337-338.
[74] Н. Марков, упомянутая статья.
[75] Л.Г. Личкуса, упомянутая статья.
[76] См. С.А. Томилин, «Проблема народонаселения», Врачебное дело, 23-24 (1927): 1890, как указано в Е. Уотерс, упомянутая работа: 266.
[77] В.С. Груздева, «Искусственный выкидыш, как социальное зло, и борьба с этим злом», Казанский медицинский журнал, 1 (1928): 76-91.
[78] З. Михник. упомянутая статья: 340. Михник интересовался сохранением материнства с точки зрения отдельной женщины, а не общества в целом.
[79] См. краткую биографию П.И. Куркина в Гигиена и эпидемиология, I (1927): 142-144. Связи между Куркиным и немецким демографом Рёсле обсуждаются в Х. Мюллер-Диц, «Медицинские связи между Германией и (1-й) СССР: Е.Е. Рёсле и П.И. Куркин», в Acta Congressus Internationalis XXIV Historiae Artis Medicae, 25-31 августа 1974 (Будапешт, 1976) I: 697-703.
[80] Для биографии Новосельского см. С.А. Новосельский, Демография и статистика (Москва, 1978): 7-15.
[81] П.И. Пустоход, «Институт демографии Академии наук СССР», Демографические исследования, 2 (1971): 8. Для понимания места Птуха в развитии советской демографии см. В.З. Дробижев, упомянутая статья
[82] См. С.А. Томилин, «Об установлении сельских районов демографического изучения (демографическая смычка с селом)», Профилактическая медицина, 8 (1925): 115-116. Здесь, возможно, имела место какая-то региональная конкуренция. Томилин, дипломированный врач, был главой статистического отдела Украинского комиссариата здравоохранения. На момент написания этой статьи он находился в Харькове.
[83] См. некролог по Владимиру Владиславовичу Паевскому в Вестник Академии наук СССР, 6 (1934): 28-32. Паевский окончил физико-математический факультет Петербургского университета, где специализировался на применении теории вероятностей к вопросам страхования.
[84] Е. Рёсле, упомянутая статья: 99. Развитие советской демографии описано в некоторых деталях в В.З. Дробижев, упомянутая статья.
[85] См. запись о «Демографии» в Большой медицинской энциклопедии (Москва, 1929), 8: 611-621.
[86] Труды комиссии по обследованию санитарных последствий войны 1914-1920 гг. (Москва, Спб, 1923) цитируются в В.З. Дробижев, упомянутая статья: 17. Среди влиятельных статей была «Великая война и естественное движение населения», Вестник статистики, 5-8 (1920): 16-46. Это была переизданная статья Кристиана Дернинга, которая изначально появилась в Archiv für soziale Hygiene und Démographie, XIII, 4 (1920). См. также А.В. Горбунова. «Влияние мировой войны на движение населения Европы», Русский евгенический журнал, 1 (1922): 39-63.
[87] С.Г. Струмилин, «Трудовые потери России в войне», Народное хозяйство, 18 (1920): 104-106.
[88] З.Г. Френкель, «Грядущие проявления неотвратимых демографических последствий войны 1914-1918», Профилактическая медицина, 5-6 (1924): 79-82. Френкель оценил количество нерожденных детей в 10 миллионов и предсказал, что последствия войны будут ощущаться не 4-5, а 7-8 лет.
[89] См. С.А. Томилин, «К вопросу о плодовитости крестьянки и влиянии ее на детскую смертность», в С.А. Томилин, Демография и социальная гигиена (Москва, 1973): 218-220. Эта статья изначально появилась в Журнале по изучению раннего детского возраста в 1929.
[90] В.Г. Михайловский, «О рождаемости и смертности населения Союза СССР», как цитируется в П.П. Люблинском, «Рождаемость и проблема населения в современном обществе», Русский евгенический журнал, 3-4 (1926): 155.
[91] Н.А. Кувшининков, «Естественное движение населения РСФСР в 1920-1922 гг.», Гигиена и эпидемиология, 1 (1926): 104. Эта статья изначально появилась в Вестнике статистики, XXI (1925).
[92] А.В. Горбунова, упомянутая статья: 43.
[93] Н.А. Кувшининков, упомянутая статья
[94] Е. Рёсле, упомянутая статья
[95] Один российский автор утверждал, что немцы преувеличили свою низкую рождаемость, чтобы оправдать сохранение параграфа 218-220 Германского Уголовного Кодекса, который криминализировал аборт. З.А. Гуревич, «Аборт в Германии», Профилактическая медицина, 1 (1928): 62-72. Таким же образом французский автор утверждал, что демографический кризис во Франции был сконструирован; проблема в послевоенной Франции заключалась не в падающей рождаемости, а в растущей сметности. Александр Рубакин, «Записка о предполагаемой ‘депопуляции’ Франции», Бюллетень Академии медицины, 113 (1935): 143 и далее.
[96] В Германии обеспокоенность по поводу снижающегося темпа роста населения усилилась после Первой мировой войны, когда многие осознали, что Россия может выйти из войны невредимой и может оказаться величайшей биологической угрозой для Германии. С. Ф. Уайз, упомянутая статья Во Франции существовал значительный страх быть поглощенными более быстро растущим населением новой Германской империи. Согласно одному источнику, мальтузианство имело влияние, пока внимание сосредоточивалось на внутренних делах, но когда внимание переключилось на вопросы международного престижа, «популяционистские» взгляды стали доминировать. Ф.Э. Огден и М.М. Хусс, упомянутая статья
[97] См. Даниэль П. Тодес, Дарвин без Мальтуса (Оксфорд, 1990).
[98] В 1924 году секция моральной статистики Центрального статистического управления проводила исследования по различным «социальным аномалиям» — проституции, наркотикам, инфантициду, самоубийству, чтобы назвать лишь некоторые. Для сбора некоторых из самых интересных статей того периода см. «Моральная статистика в 20-х годах. Серия история статистики» (Москва, 1990). Возможно, что исследование по абортам было задумано как часть более крупной попытки картографировать девиантное поведение.
[99] Аборт в 1925 году; Аборт в 1926 году, упом. цит. Также проводились сопутствующие исследования, используя те же данные. См. Н. Каменева, «Опыт социальной группировки данных об абортах», Вестник ИСУ, 1 (1928): 77-94; В. Сигал, «К социальной характеристике современного аборта», Здравоохранение, 2,4 (1929): 110-125.
[100] А.Б. Генс обнаружил, что только 12% женщин, пришедших на аборты, были беременны в первый раз. Аборт в 1925 году, упомянутая статья: 12.
[101] Тот же источник: 131.
[102] Б. Бабыхин, «Сила смертности в РСФСР и рост населения», Статистическое обозрение, 1 (1929): 98-105; М. Каплун, «Брачность населения РСФСР», там же, 7 (1929): 90-97; Б. Лаголим, «Рождаемость по г. Москве в связи с социальным составом населения», 10 (1928): 85-88
[103] Е. Рёсле, упомянутая статья: 93.
[104] Е. Рёсле, «Die Bewegung der Bevölkerung in der russischen Sozialistischen Föderativen Sowjet-Republik (RSFSR) in den Jahren 1920-1923», Архив для социальной гигиены и демографии, I (1925-1926): 202.
[105] А.Б. Генс, «Geburtenüberschuss und Abtreibung in der Sowjetunion», Новое Поколение, 24 (1928): 253-355.
[106] См. Е. Рёсле, «Die Statistik des legalisierten Abortus», Журнал для школьного здравоохранения и социальной гигиены, 38, 10 (1925): 445-455.
[107] Е. Рёсле, «К статистике легализованного абортаZur Statistik des legalisierten Abortus», Новое Россия, 9-10 (1925): 38-39.
[108] Конечно, в Ленинграде также были случаи смерти от послеродовой лихорадки после аборта.
[109] См. д-р Энгельсманн, «К вопросу легализованного аборта», Журнал для здравоохранения и социальной гигиены, 2 (1926): 49-55. Энгельсманн утверждал, что уровень абортов был выше в Большом Берлине, чем где-либо еще в Германии. См. также Альберт Нидермейер, «Размышления о работе Ресле ‘Статистика легализованного аборта ‘», Центральный журнал для гинекологии, 19 (1926): 1267 и далее.Нидермайер заявлял, что данные по Берлину были разбиты на группы, а советские данные не были детализированы.
[110] З.A. Гуревич, упомянутая статья: 64.
[111] Врач из Волчанска сообщал, что в период 1925-1926 гг. количество абортов в городе удвоилось, а в сельской местности утроилось. В результате к 1926 году абортные комиссии перестали проверять запросы на прерывание беременности; вместо этого, используя анатомическую схему, врачи в консультационных бюро объясняли женщинам, в чем заключается операция, предупреждали об опасностях и просто раздавали разрешительные талоны. Т.Н. Суетин, «К вопросу об аборте», Профилактическая медицина, 7 (1927): 85-90.
[112] П.И. Кордобовский, «Аборты и рождаемость», там же, 5 (1928): 43-45.
[113] Спустя немногим более трех лет опыта новой политики, Нарком здравоохранения дал понять, что утопично ожидать, что легализация аборта ликвидирует подпольные аборты; она лишь сократит их число. Н.А. Семашко, «Три года советского законодательства по ‘больному вопросу’», Das Neue Russland, 3-4 (1924): 27-29.
[114] Там же. Этот момент был повторен официальным представителем политики. А.Б. Генс, упомянутая статья: 17-18.
[115] И.Б. Левит, «Несколько данных», указ. соч.: 5554. О том же мнении несоветского врача, см. Сигизмунд Пеллер, «Аборт и спад рождаемости», Medizinische Klinik (1931): 847-849.
[116] Например, см. С. Томилин, «Проблема рождаемости», в С. Томилин, Демография и социальная гигиена: 180-185. Эта статья была первоначально опубликована в Профилактической медицине в 1923 году.
[117] Д-р Магид, «Die statistische Terminologie und Methodologie des Aborts», Архив социальной гигиены и демографии, новая серия, V (1930): 409-411.
[118] С. Пеллер, «Studien zur Statistik des Abortus, I», Центральный журнал гинекологии, 14 (1929): 861-871; II, там же, 35 (1929): 2216-2227.
[119] М. Магид, «Zur vergleichenden Statistik des legalisierten und des nichtlegalisierten Abortus», там же, 31 (1930): 1946-1947.
[120] С. Пеллер, «Abortus…», указ. соч.: 847. Пеллер провел масштабное исследование этой проблемы. См. С. Пеллер, «Fehlgeburt und Bevölkerungsfrage» (Штутгарт, 1930)
[121] С. Пеллер, «Abortus…», упомянутая статья: 849.
[122] М. Магид и М. Венковский, «Zur Statistik des illegalen Abortus», Архив социальной гигиены и демографии, новая серия, VI (1931): 427.
[123] Я обязан этим замечанием дискуссии с Робертом Джонсоном.
[124] М. Магид и М. Венковский, упомянутая статья: 429. Магид поглощен проблемой подсчета нелегальных абортов. В статье, опубликованной в 1931 году, он попытался изучить самопроизвольные аборты как способ оценки искусственных нелегальных. См. М. Магид, «Über die Frequenz des spontanen Abortus und deren Bedeutung beim Studium des künstlichen, speziell des illegalen Abortus», Центральный журнал гинекологии, 9 (1931): 531.
[125] Пример ранней статьи в этом ключе: М.М. Тарабухин, «К вопросу об аборте в деревне», Журнал акушерства и женских болезней (1930): 540-554.
[126] Б.И. Бурде, «О результатах регулирования деторождения над населением», там же (1931): 840.
[127] М.М. Левин, «К характеристике причин искусственного аборта», там же (1931): 375 и след.
[128] В. Бабыхин, «Перспективы естественного движения населения в РСФСР на ближайшие годы», Статистическое обозрение, 6 (1930): 121-126.
[129] В 1926 году Генс посвятил половину своего масштабного исследования абортов в России сельскому сектору. См. А. Генс, «Was lehrt die Freigabe der Abtreibung in Sowjet-Russland?» Часть 1: «Der Abort auf dem Lande» (Вена, 1926).
[130] См. Г.М. Агаджанов, А.Б. Гильерсон, М.Ф. Макаров, «Беременность и производительность труда», Гинекология и акушерство , 3 (1932): 29 и след.; Я. Закгейм и Ю. Э. Гительсон, «Трудовая экспертиза в гинекологии и акушерстве», там же , 4 (1932): 18 и след.; Е.М. Коптева, А.Д. Грейбо, Е.И. Гагаринская, «К вопросу об ориентировочных сроках восстановления трудоспособности после операции искусственного аборта», там же», 2 (1932): 9 и след. Также Е.Э. Розенблюм, «Централизация или децентрализация в деле предоставления декретных отпусков по материнству», Журнал акушерства и женских болезней (1932): 22-27.
[131] Подобная информация публиковалась очень подробно в каждом номере ведущих журналов в данной области.
[132]«Производственный план на 1934 г.», там же (1933): 388-389.
[133] См. «V Всероссийское совещание по охране материнства и младенчества (10-14 апреля 1931г.)», Журнал по изучению раннего детского возраста, XI, 9-10 (1931), особенно выступление Г. Баткиса, там же: 391.
[134] Э. Уотерс, упомянутая статья: 245.
[135] В 1935 году в двух крупных журналах по акушерству и гинекологии была опубликована серия статей о медицинских последствиях аборта.
[136] Ни в одном из медицинских журналов не было дискуссии, предшествующей этому закону. Единственным предвестником грядущих перемен стал краткий набор «спонтанных» писем редактору «Правды» в июне 1936 года. См. Ален Блюм, «Общество и политика в Советском Союзе с 1917 г. -демографические иллюстрации», Rossika(1991) (готовится к печати).
[137] Постановление ЦИК и СНК от 27 июня 1936 г., № 34 «О запрещении абортов, увеличении материальной помощи роженицам, установлении государственной помощи многосемейным, расширении сети родильных домов, детских яслей, детских садов, усилении уголовного наказания на неплательщиков алиментов, и о некоторых изменениях в законодательстве о разводах».
[138] См. Венди Зева Голдман, «Women, the family and the new revolutionary order in the Soviet Union», в кн. Соня Крукс и др., ред., Promissory notes. Women and the transition to socialism (Нью-Йорк, 1989): 59-81.
